0

Тварь такая

Автор: Edit от 14-05-2014, 17:39

Сегодня представляем вашему вниманию рассказ Олега ХАФИЗОВА.

 

Олег Хафизов. Родился в 1959 году в Свердловске. Писатель, журналист, сценарист, преподаватель кафедры журналистики ТулГУ. Автор 4 книг. Постоянный автор журналов «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», других российских и зарубежных изданий. Призер конкурса им. И. П. Белкина за лучшую повесть года на русском языке (2004 г.), конкурса журнала «Флорида» (США) за лучший короткий рассказ, литературного конкурса имени Волошина за сценарий короткометражного фильма. Живет в Туле.

Кстати, недавно Олег Хафизов отметил 55-летний юбилей. Поздравляем!

 

Тварь такая

Начался весенний призыв в армию. Старших друзей Хаямова стали забирать. Кто-то покорялся повестке безропотно, но большинство выкручивалось изо всех сил: поступали на любой факультет какого угодно института, симулировали болезни почек, сердца, печени или даже сумасшествие – хотя статья по этому пресловутому пункту 7Б становилась для них клеймом изгоя на всю жизнь. И все рассуждали, что два года армии – это безвозвратно потерянное ценное время, которое можно использовать для непрерывных забав.

Ни по характеру, ни по воспитанию Хаямов не мог быть симулянтом. Да это и не требовалось. На школьной комиссии, которую проводил в конце учебного года военкомат, выяснилось, что из-за возрастных изменений зрение у него ухудшилось еще сильнее, чем он предполагал. С такой близорукостью, даже в очках, он попал бы во врага, лишь приставив ему автомат ко лбу. Тем не менее его направили для обследования в глазное отделение городской больницы имени Смидовича, в «смидович», где старшей медсестрой работала их добрейшая соседка. А уж эта самая соседка тетя Липа без всякой симуляции обещала организовать такую справку, с которой и в морг не примут.

Будучи по возрасту в общем-то еще ребенком, Хаямов попал на первый этаж больницы – в уютное детское отделение. Здесь проходили лечение и крошечные карапузы с мамашами, и отроки, и несколько таких взрослых подростков, как Хаямов, и даже один совсем матерый усатый студент двадцати с лишком лет. И почти все обратились в больницу с единственной целью – избавиться от косоглазия.

Для этого назначалось несколько ужасно болезненных операций, о которых только и толковали пациенты. И весь ужас таких разговоров может оценить только очкарик, который особенно бережет именно свои глаза: сначала там что-то надрезали, потом подтягивали глазную мышцу и снова зашивали. Когда шов подживал, резали и подтягивали второй, а то и третий раз, потом – в случае необходимости – на другом глазу. Бедные юноши и девушки, решившиеся любой ценой стать красивыми, редко выдерживали эту пытку до конца и сбегали, как правило, после первой же операции почти такими же косоглазыми, как и пришли. Все они завидовали Хаямову, которому ничего не резали, а просто несколько раз в день закапывали в глаза ноотропил и что-то там разглядывали  сквозь расширенные зрачки.

В больнице, как в камере, люди сближаются, проявляют друг к другу участие и раскрываются с лучшей стороны, если уж они не отъявленные бирюки. Иногда за пару недель они становятся самыми настоящими друзьями, и удивительно, что эта дружба никогда не выходит за пределы больницы, а через некоторое время невозможно и вспомнить имя того человека, с которым, бывало, шепотом изливали друг другу душу ночами напролет.

В палате, куда поселили Хаямова, лежали три косых мальчика. Фамилия одного, чернявого, обидчивого отличника лет двенадцати, была Плеханов. Он на самом деле отдаленно напоминал отца русской социал-демократии из учебника истории – разумеется, за вычетом бородки. И более того, утверждал, что приходится дальним родственником Плеханову, в честь которого и получил свое имя – Жора.

Ровесник Плеханова из деревни Рвы носил экзотическое по тем временам имя Ваня, которое ему подходило, как должность. Ваня был совсем простодушным существом, не прочитавшим ни одной книжки и вызывающим едкую иронию Плеханова своим бабьим деревенским произношением: «Ехай, звОнит, без двАдцати, пелемени» и т. п.

Третий был всего на год моложе Хаямова. Его каким-то образом занесло сюда из города Дубоссары, он рассказывал, как вольготно живется в Молдавии и какие приятные, веселые люди молдаване, особенно по сравнению с грубыми жителями нашего городка. Звали его просто-напросто Сашка. Он учился в техникуме и, похоже, не познал еще таинство любви. А потому постоянно консультировался у Хаямова по данному вопросу, восхищаясь его обширным опытом и в то же время подвергая его сомнению.

Впрочем, все сомнения Сашки-Молдавана смывало цунами жгучей зависти, когда к Хаямову в палату забегала в скрипуче накрахмаленном стерильном мини-халатике Суховеева, провалившая конкурс в медицинский институт и работавшая медсестрой в соседнем корпусе. Или заваливала целая кодла веселой молодежи в джинсах «от бедра» и глянцевых финских куртках, и в окно было видно, как Хаямов пил портвейн, озоровал и обжимался с девками в больничной беседке. После подобных сцен Сашка с недетской тоской мечтал, что будет вести себя точно так же, если не хуже, когда ему исправят косоглазие, он купит джинсы и станет таким же красивым.

Если бы не поле гнетущего страха, который исходил от ожидающих пытки, то времяпровождение в больнице было бы почти приятным. Читать из-за постоянно расширенных зрачков было невозможно, но зато целые дни, как в каком-то санатории, проводились на диване перед телевизором, в светских беседах.

Общество оживляли несколько дам. Одна общительная тетка по имени Тоня с какой-то прямо-таки личной заинтересованностью выспрашивала Хаямова, кто его родители, кем они работают, сколько получают и какую жилую площадь занимают. Отвечать на ее расспросы было не то чтобы жалко, а затруднительно – поскольку Хаямов особенно не вникал в подобные темы. Но и отделаться от тети Тони было невозможно. Она, очевидно, принимала его отнекивание за скрытность и раз за разом подступалась с разных сторон: «Ну, хорошо, допустим, что площадь коридора ты не помнишь, но сколько же киловатт нагорает у вас за месяц – этого ведь ты не можешь не знать? И, главное, сколько мешков картошки у вас уходит за зиму?» По профессии она была кладовщицей.

Из дальнего конца коридора приходила беленькая нежная Танечка с плюшевым медведем под мышкой. Танечка носила модные вязаные тапочки-джурабы на кожаной подошве. Едва заметное косоглазие, от которого она зачем-то хотела избавиться, придавало ей сходство с очаровательной лисичкой. И, если бы не ее невинность и юность, всего-то пятнадцать лет...

Соседняя палата была отведена двум матерям с их пупсиками. Одну звали, кажется, Катя, она была не то что некрасивая, а просто самая что ни на есть типичная мать семейства, и говорить здесь больше не о чем. Хаямову казалось, что все жизненные интересы таких людей (и мужиков, и баб), завершаются созданием семьи. А затем уж они становятся членами общества, лишенными какой бы то ни было индивидуальности, и сам смысл их бытия сводится к бессознательному исполнению священных функций: труду, добыче средств, созданию и обеспечению потомства. Такие нормальные люди, по его тогдашнему мнению, теряли всякую привлекательность в одночасье, не позднее двадцати пяти лет, и с тех пор уж совершенно неважно было, сколько им – двадцать восемь или сорок девять. Катя тоже постоянно расспрашивала Хаямова, но больше об его матримониальных планах.

Соседку и вынужденную подружку Кати звали Надя. Это была общительная кудрявая брюнетка, полная, но не бесформенная. Ей было аж двадцать четыре. Она была достаточно образованна, чтобы обсуждать и модные фильмы, и популярные книги, и моду. Ее малыш с забинтованным глазиком весело носился по коридору, не понимая своего злосчастья, и Кате не составляло труда за ним присматривать, когда Надя слишком увлекалась интеллектуальной беседой. Выйдя в фойе, Хаямов как-то встретился с мужем Нади – довольно модным молодым мужчиной с умеренно длинными волосами, похожим на научного сотрудника, каким-то встревоженным и озабоченным.

Нельзя сказать, чтобы Надя Хаямову нравилась – Танечка с ее плюшевым медведем была гораздо привлекательней. Но если взять ее голову отдельно от дородного тела, то можно было назвать ее почти красивой. А если взять только тело ниже пояса, то в этом отношении, как известно, личность женщины вообще не имеет значения. К тому же у Нади, в отличие от ее порядочной соседки, в избытке выпирала бойкость и, так сказать, животная харизма, которая дается человеку пожизненно, как клеймо.

Как все женщины, изменяющие мужьям, Надя любила рассказывать о ничтожестве своего супруга, который буквально толкает ее к такому поведению. Он, как аспирант, кичится своим образованием, но зарабатывает меньше дворника. Как маменькин сынок, постоянно советуется со своей полоумной мамашей и занимает ее сторону в непрерывных скандалах. Сваливает на Надю все тяготы хозяйства, а сам не в состоянии даже вбить гвоздя. Собирает марки. И, главное, заставляет ее в постели вытворять такие гнусности, о которых она даже не смеет рассказать. Ну, ты понимаешь…

Как добрый самаритянин, Хаямов услужливо кивал, но не мог себе представить, что же это за фокусы, в которых не смеет сознаться такая шалава. И это, и та неправдоподобная чрезмерность, с которой Надя очерняла своего мужа, вызывали, скорее, сочувствие к злосчастному подкаблучнику, которому приходилось наставить рога по неизбежному принципу донжуанов: «A la guerre comme a la guerre» («На войне как на войне», франц. – Ред.).

Накануне своей выписки Надя сделала Хаямову признание настолько несообразное этой фривольной ситуации, что ему стало дурно. Оказывается, у ее трехлетнего сына была обнаружена какая-то злокачественная опухоль, из-за которой ему пришлось сделать операцию на глазик. Вопрос стоял таким образом: смерть или потеря глаза. Но и после операции обследование показало, что болезнь не прекратилась. Теперь им предстоит ехать в Москву и сделать еще одну операцию в центре нейрохирургии. И, хотя мальчиком будут заниматься лучшие врачи страны, шансы на спасение невелики: примерно пятьдесят на пятьдесят.

Вся эта жуть привела Надю к довольно неожиданному выводу. Она сойдет с ума или покончит с собой, если сегодня же не проведет ночь с мужчиной. Хаямов гораздо лучше подходит для роли утешителя, чем ее анемичный муж, она уже договорилась с Катей, что примет его сегодня ночью в их палате. Если же он ей откажет, что ж: тогда она обратится к тому усатенькому студенту из восьмой палаты, хотя он ей гораздо менее симпатичен.

– Думай, у тебя в распоряжении полчаса, – заявила Надя, вытирая салфеткой пушистую головку сына, вспотевшего от беготни.

– Приду, когда все уснут, – ответил Хаямов.

Весь остаток вечера в животе ныло, как будто ему предстоит какое-то гнусное преступление. Несколько раз за эти пару часов он менял решение. То ему казалось, что он, как в каком-то романе, должен совершить этот акт милосердия и психологической помощи несчастному человеку. То представлялось, как, за исключением некоторых ужасных подробностей, это приключение можно интересно излагать друзьям. То хотелось бросить всю эту пакость к гигантскому душевному облегчению. В ту ночь, как нарочно, его соседи по палате особенно долго не укладывались, и Хаямов рассказывал им «Собаку Баскервилей»…

…Вдруг он проснулся и с радостью увидел, что на часах второй час ночи –следовательно, все позади. А в следующий момент и понял, что его разбудило. В ногах на его кровати сидела какая-то темная масса. Надя сама пришла за ним.

Катя в углу палаты лежала без звука, но по самому напряжению тишины чувствовалось, что она не спит. Как ни старался Хаямов двигаться поосторожней, железная сетка койки скрипела и визжала. Надя разбухла, намокла, обхватила ногами его бока и начала мощно подмахивать. В это время малыш у них под боком стал ворочаться и хныкать.

– Наддай, наддай, наддай! – шепотом командовала Надя, одной рукой шлепая Хаямова по заду, а другой тряся решетку детской кроватки… 

Неделю спустя, после выписки, Хаямов, уже в джинсах, приталенной рубашке и ботинках на «платформе», собирал в пакет свои пожитки и ждал, когда ему заполнят заключение. В это время в палату вбежал Сашка-Молдаван с запахом только что выкуренной на улице сигареты.

– Поди, что скажу!

Он увлек Хаямова в коридор, чтобы дети не слышали. Оказывается, Наде каким-то образом удалось узнать день выписки, она приперлась в больницу и пасла Хаямова у входа. Сашка в ту роковую ночь не спал и видел, как Надя уводила Хаямова на ложе страсти. Так что теперь, сочувствуя товарищу, решил его предупредить о западне.

Прокравшись к угловому окну коридора, из которого был виден двор, Хаямов украдкой выглянул из-за занавески. О, ужас! Там стояла черная «Волга», и перед нею прохаживалась тетка, расфуфыренная настолько, насколько может хватить фантазии и средств завмага. На Наде было тесное сиреневое пальто с огромными перламутровыми пуговицами. На голове – парик. На шее – затейливая газовая косынка радужной расцветки. На мощных ногах – морщинисто-глянцевые сапоги-чулки. В руках Надя держала бутылку коньяка, обвязанную алой капроновой лентой.

Подождать, пока она не выдержит и уйдёт? Улизнуть через черный ход, которым приносят бидоны с обедом? А может, в окно? Здесь не так уж высоко…

– Хаямов! На прием! – позвали его из кабинета заведующей.

И в это время пришло спасение от человека, который пользовался его наименьшей симпатией. Дотошная тетя Тоня, которая, конечно же, была в курсе происходящего непотребства, как фурия, выскочила из дверей и начала окучивать нарядную даму поганым веником, позаимствованным из туалета:

– Отстань от малого! Отстань от малого, тварь такая! – приговаривала тетя Тоня, попеременно норовя смазать веником Наде по губам и ткнуть под юбку.

Парик слетел на землю. Загораживаясь бутылкой, Надя ретировалась к машине. Затем вернулась за париком и на ходу захлопнула дверь машины. «Волга» рванула. Хаямов был свободен.

Категория: Тульский литератор » Проза

Уважаемый посетитель, просим Вас соблюдать правила нашего сайта.(регистрация необязательна)
Вопросы и предложения направлять по адресу: 71info@mail.ru